Алтайский heartland

Раскопки 1993 года на алтайском плато Укок, принесшие новосибирским археологам всемирную славу, стали поводом для нескончаемых дискуссий, политических спекуляций и нагнетания атмосферы истерии в Республике Горный Алтай. Спустя несколько лет Укок был объявлен алтайским правительством «зоной покоя», где никто не имеет права вести археологические исследования. Землетрясение 2003 года вновь разожгло страсти вокруг мумифицированных представителей пазырыкской археологической культуры, обнаруженных В.Молодиным и Н.Полосьмак ровно десять лет назад. Укок до сих пор закрыт для наших археологов. У алтайцев к новосибирцам тоже есть определенные претензии. О перспективе возобновления сотрудничества корреспондент «Большого Новосибирска» поговорил с директором ГНУ «Агентство по культурно-историческому наследию Республики Алтай» (АКИН) В.П.Ойношевым.

- Долгое время раскопки на плато Укок были запрещены республиканским законом. Правда, есть мнение, что это противоречило законодательству федеральному. Какую позицию в вопросе продолжения раскопок на плато занимает АКИН?
- Мы считаем, что хотя бы ближайшие два года там нельзя проводить раскопки. Всем известно, что часть населения напрямую связывают недавние землетрясения с этими раскопками, конкретно – с находкой в 1993 году мумии так называемой «принцессы Укока». При этом, в Республике есть определенные силы, которые используют эти настроения и отношение алтайцев к археологам в своих политических целях . Это есть. Но, с другой стороны, я понимаю моих соотечественников, которые говорят, что нельзя тревожить покойников.
- Как лично Вы, государственный чиновник и ученый, относитесь к предположениям относительно связи раскопок и землетрясения, роста суицидов в Республике?
- Я против такой трактовки. АКИН неоднократно высказывал свое мнение в республиканской прессе о том, что не надо связывать землетрясение с раскопками. Мы иногда удивляемся некоторым чиновникам, идущим на поводу у тех, кто сеет подобную панику. Есть научный подход, а есть миф. Однако не стоит осуждать людей, за то что они столь легковерны. Это естественно, это происходит от недопонимания, тем более, что раскопки в традиционном сознании связаны с потусторонним миром.
Вообще, недовольство раскопками – вопрос многогранный. Одна из составляющих этой проблемы заключается в том, что далеко не все находки после исследования возвращаются на Алтай. Наши общественные деятели и журналисты задают вопрос: почему горно-алтайский музей такой бедный при таком богатстве археологического наследия?
С новосибирцами мы все равно находим общий язык, например, с Андреем Бородовским, но это – инициатива частных лиц. Хорошо бы окончательно узаконить, зафиксировать договоренность документально – чтобы находки отправляли не в музеи Новосибирска, или еще куда-нибудь, а в наш музей – это же решаемый вопрос!
По продолжению раскопок – тоже решаемый вопрос, с местным населением можно договориться. Мы, например, в своей работе привлекаем так называемых «знающих людей». На Алтае большой авторитет имеют люди, которые обладают экстрасенсорными способностями – шаманы и потомки шаманов.
- То есть, Вы ориентируетесь, в первую очередь, на их авторитет?
- Нет. Они – народ упертый, доводов обычно не слушают. Но их возможности могут использоваться. Если уж часть населения верит, что обитатели потревоженных могил могут навести на Республику «порчу», шаманы могут провести какие-то обряды очищения. Приходится учитывать все мнения.
Наша позиция такая: надо проводить раскопки – в любом виде и объеме – поселений, городищ, пещер, тут никто не будет возмущаться. А вот в случае с захоронениями нужно применять индивидуальный подход, и использовать авторитет тех же людей, которые выступают против раскопок.
А вот отношение самих археологов к работе нужно тоже менять. Мы считаем, что копать следует не то, что обещает сенсации, а то, что необходимо в наше время. Например – аварийные курганы, их предостаточно. С другой стороны, мы даже можем пойти навстречу тем, кто выступит с инициативой раскопок большого царского кургана – почему бы и нет? Но масштабные работы нам хотелось бы проводить совместно. У Алтайского Университета вечно нет денег на работы. Мы призываем к диалогу, не следует обвинять друг друга, надо сесть, поговорить и решить.
- Есть мнение, что музеи Горного Алтая не приспособлены для таких экспонатов как мумия.
- Такой проблемы нет. Я уверен, что при первой же необходимости Правительство Республики выделит любые деньги на аппаратуру, ремонт, оборудование. Подчеркну, что к конструктивному диалогу мы готовы.
Не надо равнять под одну гребенку жителей РА. Есть ярые противники любых раскопок, а есть общественность, которая думает по-другому. Последнее время активизировалась деятельность разных религиозных течений.
- Вы имеете в виду противоречия между казахами и алтайцами?
- Нет, это – в глобальном плане. У нас идут очень непростые процессы. На Алтае есть буддисты, есть христиане. Есть очень много разного рода сект. Анализ показывает, что очень много алтайцев тянется именно к этим сектам. И сектанты оказывают значительное воздействие на умы.
- Представители СО РАН тоже имеют в алтайцам определенные претензии. Например, относительно того, что археологи Горного Алтая не соблюдают существующее законодательство: работают без Открытых листов (специальный документ, дающий право на раскопки, выдается в Москве – прим «БН»), кроме этого, полевые отчеты алтайских археологов не публикуются. То есть копать – копают, а пользы научному сообществу от этого никакой, и есть сомнения в легитимности этих раскопок. На Ваш взгляд, это – обоснованные претензии?
- Действительно, 90-е годы так и было. Тогда президент Ельцин дал суверенитет – берите, сколько хотите. И был местный республиканский закон, согласно которому мы сами (АКИН) могли давать своим археологам лицензии. Но проблема заключалась в том, что ученые почувствовали свободу, перестали отсылать отчеты в Москву, правда, перед нами - отчитывались.
Сейчас времена изменились, и никто в Республике без Открытого листа не работает. Зато появились другие проблемы, которые нас тоже весьма тревожат. Новосибирцы и барнаульцы приезжают работать в Республику, и делают здесь, все, что хотят. Ведь все археологические объекты являются памятниками федерального значения, и местное законодательство, формально, на их существование влиять не может. С нами, как с органом охраны памятников, эти работы согласовываются не всегда.
- Но, тем не менее, Открытые листы у этих археологов есть?
- Да, но, повторюсь, бывает, что нам никто ничего не говорит. О раскопках порой мы узнаем от местного населения. Так было, например, в позапрошлом году. Мы волей-неволей подключаем районные администрации, чтобы они прямо на месте проверяли законность раскопок. Дело не только в нашем «бюрократизме», есть другая серьезная проблема: приезжие не учитывают то, что часть коренного населения настроена категорически против раскопок. Причем, не всех, а конкретно – раскопок захоронений, курганов. А мы, как местный охранный орган, способны многие вопросы уладить. Если приезжие договариваются с нами, проблем у них обычно не бывает. Ситуация в нашем регионе требует особого подхода.

Антон Лучанский, «Большой Новосибирск»