Алтайский heartland

В конце прошлого года на плато Укок побывал московский этнограф, журналист и фотограф Константин Банников. Полтора месяца он провел в этих легендарных местах. Основной интерес для ученого представляет традиционный уклад жизни кочевников этой местности. Нужно отметить, что подобных исследований до сих пор не проводилось вследствие труднодоступности и суровых климатических условий местности. Результатом поездки станет фотоальбом «Люди Укока», научная работа и цикл статей в газете «Иностранец».
Господин Банников согласился ответить на вопросы нашего корреспондента Дмитрия Кобзева.
- Константин, расскажите немного о себе.
- Занимаюсь этнографией, изучением самобытных культур и культурных процессов разных народов мира. Путешествовал в основном в пределах Евразии: Малайзия, Япония, побывал почти во всех странах Европы. Один раз был в Зимбабве, в Южной Африке.
На Укок попал впервые в 1991 году в составе археологического отряда Натальи Викторовны Полосьмак, с тех пор приезжаю на плато почти каждый год. В 1997 году издал сборник собственных баллад «Пульс Новой Эры», в котором есть раздел «Песни с плато Укок». В 1999 году защитил диссертацию по архаическим мифоритуальным системам Японии. В 2002 издал книгу о феномене «дедовщины» в российской армии с точки зрения социальной антропологии.
С 2000 года параллельно с научными исследованиями занимаюсь этно-культурной журналистикой в журнале «Иностранец», где заведую Отделом путешествий.
Соответственно, увлечения совпадают с основной профессией. Катаюсь на горных лыжах и горном велосипеде. Регионы велосипедных путешествий – Алтай, Тува, Скандинавия, Исландия. На лыжах катаюсь в Шерегеше, на Кавказе, в Альпах.
В настоящее время занимаюсь исследованием культуры и образа жизни алтайских казахов, живущих на Укоке. Хочу написать о них книгу, иллюстрированную собственными фотографиями.

- Согласны ли вы, что Укок – сакральное место? Как вы его воспринимаете с этой точки зрения?
- Укок – абсолютно сакральное место. И ощущение сакральности исходит именно от сил природы, а не со страниц желтой прессы, раздувшей истерику на тему Укока после того, как археологические открытия сделали это место известным. Так что я не то чтобы согласен или не согласен – в вопросе сакральности плато мне соглашаться или не соглашаться не с кем. Это мое личное ощущение. И у каждого чувство сакральности Укока – свое. У тех, кто в вашей республике лоббирует идею строительства автомагистрали и газопровода через Укок, – тоже свое чувство «сакральности» - отмытое на нереальных стройках бабло имеет такой же сакрально имматериальный статус и свойство быстро растворяться в эмпирее.
Те, кто лоббируют тему «зоны покоя» по отношению к ученым, тоже не прочь приобщиться к процессу природопользования на Укоке. Лично видел людей из Эл Курултая, которых начальник погранзаставы застукал за браконьерством на Кальджинских озерах. Статус «зоны покоя» - удобная крыша для превращения Укока в браконьерскую делянку.
Если под понятием «сакральное место» вы имеете в виду новую, едва формирующуюся мифологию по поводу так называемой «принцессы Кадын», к могиле которой якобы не зарастала народная тропа – то это не более чем массовое заблуждение. Такое состояние свойственно общественному сознанию молодого формирующегося народа, пытающегося обрести свою историю, идентичность, культурных героев, идеологию, в конце концов. У японцев в IX-м веке было то же самое – политическое переоформление культа предков. Так что это как раз нормально – видеть божественного предка в каждом археологическом объекте.
Для алтайцев Укок не был священной территорией хотя бы потому, что на нем практически не было алтайцев. Что касается казахов, то, несмотря на древние анимистические корни их религиозного сознания, это все-таки люди исламской цивилизации, с исламскими представлениями о сакральном, которое не позволяет им считать своими предками людей, похороненных в курганах.
Из паломников на Укоке за 15 лет были замечены лишь два сумасшедших кришнаита, задержанных в 1991 году при переходе государственной границы. В Лхасу шли. И все. Могила скифской девушки, на трупе которой половина алтайской интеллигенции мечтают сделать себе пиар и эзотерические карьеры, представляла собой разрушенный пограничным бульдозером невзрачный курган. Он находится вплотную к распаханной контрольной полосе, отчего и пострадал, и вообще бы исчез, если бы не археологи, которые спасли этот памятник.
И никто никогда его не навещал, и ни один сын алтайского народа обрядов на нем не проводил. Это все вранье постфактум.
Как мне сказал один известный шаман, наивно полагать, что археологи смогли бы что-то сделать не по воле духов. Такова была воля духа этой скифской женщины, чтобы при помощи археологов стать известной миру и покинуть Алтай, оскверненный алчными потомками, желающими продать Укок китайцам под газопровод, как сегодня продают они свои леса, вырубая их варварским образом, как продают своих зверей зажравшимся московским политикам, прилетающим к вам поохотится в заповедниках. Как пропивают они свои обычаи и традиции, заливая глаза «антильдом», чтоб не видеть реальности. Вот земля и трясется в негодовании, чтоб напомнить о себе. Потому что реальность на всем Алтае, не только на Укоке, – прекрасна, сакральна, и требует адекватного к себе отношения – увидеть ее, изучить, понять и беречь.
- Боязнь ученых – это, может быть всего лишь проявление боязни вторжения извне вообще. Сейчас нередко можно услышать, что развитие туризма, хотя и выгодно экономически, но влечет к проникновению современных социальных болячек на Алтай. Оттого и «антилед», кстати. Не противоречит ли, на ваш взгляд, развитие туризма, наплыв туристов развитию алтайского этноса?
- Во-первых, это зависит от того, кто и что будет на Алтае «развивать» и подразумевать
под словом «туризм». Во-вторых, зависит это и от того, какой смысл вкладывать в определение «развитие этноса».
Конечно, «турье» очень часто ведет по-скотски, я с этим абсолютно согласен. Сам лично не раз ставил на место всяких сплавщиков, которые просто в разговоре пренебрежительно говорили о местных людях, что характерно, ничего о них не зная. Это просто от недостатка их культуры, воспитания, информации. Но, все-таки, туристы – не самый пропащий народ из приезжих. Они же по-своему любят Алтай, знают те его сферы, которые не знает ни один местный (те же характеристики рек, порогов, хребтов), считают его своим, и, возможно, просто как бы «ревнуют» местных к Алтаю, чувствуя на их фоне себя не такими «местными», как бы им самим хотелось быть. Большинство из них долго и тяжело зарабатывает деньги в своих городах, чтобы потратить их на Алтае. Есть люди, которые из Москвы переехали сюда жить.
В общем, туристы – народ чокнутый, и местные должны к ним так и относиться – с пониманием. И не слишком обижаться, когда они что-то не так делают. По глупости, например, перевалы или реки оскверняют. Они за это духам и платят сполна. Мало ли их гибнет в порогах и на ледниках?
Задача состоит в другом – как сделать контакт местных с туристами наименее болезненным и наиболее выгодным для республики. Ответ, на мой взгляд, один – помочь им узнать об Алтае, его людях и их обычаях как можно больше, объяснить непонятное, простить их глупости, снова объяснить. И при этом представители коренного народа сами должны вести себя достойно, по-хозяйски. Что ни говори, остаются фактом и обстрелы катамаранов из ружей, и порезанные палатки, и подавленные конями и мотоциклами люди, спящие в спальниках. Спор о том, кто первый начал, не уместен. Не стоит идти на поводу дешевых колониальных «традиций», разлагающих обе стороны. Народам, которых связывает история, следует постоянно рефлексировать над собственным поведением. Для этого у народов и существует интеллигенция, которая, к сожалению, очень часто выполняет прямо противоположную функцию – начинает искать виноватых в собственных проблемах на стороне.
В контакте с туристами следует не отгораживаться от них - это ни к чему не приведет, но осмыслить все аспекты возникающей бытовой напряженности. В первую очередь, постараться разрушить расхожий «великорусский» стереотип, происходящий из комплексов «большого брата» о том, что все аборигены – спивающиеся никчемные люди, продающие все за полторашку «антильда». Меня лично бесит, когда русские так говорят о коренных сибирских народах. Тоже мне, нация «трезвенников»! Не они ли их спаивали всю историю «культурного обмена»? Просто когда русские рассуждают об аборигенных народах, что те, дескать, пить не умеют – это они просто ревнуют весь мир к своей любимой водке, полагая, что никто не сравнится с ними в искусстве ее поглощения. Водка у русских - маркер этнической идентичности, и это также следует понимать. А у вас пусть таким маркером будет чай с молоком. Не надо идти у туристов на поводу, не отдавайте им мясо за спирт. Берите деньгами. Думаете, не дадут? Дадут, куда денутся. Больше уважать будут.
То же касается и темы наркотиков. Умереть от дешевого спирта или от «ханки» - не такая большая разница. Тут стоит смотреть не на факт существования того и другого в природе, а на формирование потребности человека в них, как в средстве «выключения» из реальности. Если собственная культурная реальность человека устраивает, мир кажется прекрасным, то его хочется воспринимать таким, как есть, а не через кривое стекло измененного «дурью» сознания. Если человек видит в своей жизни перспективу, если, наконец, он знает, что ему завтра на работу, которая ему приносит и деньги и удовлетворение, то он вряд ли возьмет в руки шприц, да и выпьет чуть-чуть и то иногда. Здесь содержится и ответ на ваш вопрос. Развитие туризма, особенно в его экологических и познавательных формах, – это своего рода локомотив развития и алтайского, и казахского, и русского, и любого другого этноса. Это и развитие его материальной базы – занятость населения в прибыльных сферах деятельности, новые рабочие места, вакансии, новые направления использования старых возможностей.
Пример: лошадь – как средство ведения хозяйства для себя, и та же лошадь как средство развлечения для туриста; юрта – как отжившая век рухлядь, или та же юрта как место яркого и колоритнейшего отдыха для туриста, а для местного – повод вспомнить своих предков. Поэтому еще более важным, особенно для будущего алтайской молодежи, представляется возможность осознать ценность своего образа жизни как чего-то уникального, чему мир обязан сохранением себя как сложной системы культурного многообразия. Осознать ценность своего можно лишь в контакте с другим. В данном случае – с туристом.
Примеров позитивного влияния туризма на целые регионы предостаточно. Например, когда на Амуре пустили круизный теплоход, и туристы стали покупать предметы национальных промыслов, все мужики кинулись к старикам узнавать, как правильно резать по дереву, как правильно выделать рыбью кожу, как делать посуду из бересты. На время этих круизов именно в бытовой сфере народов Амура произошел резкий всплеск национальной культуры. Вы знаете, что в Джазаторе старики сегодня удивляются тому, что молодежь у них стала меньше пить? А почему? Да перспективу потому что увидела и поняла, в общем-то, простую истину: если хочешь жить нормально, не надо ни на кого надеяться, а надо рассчитывать лишь на себя. Ну, бродят по селу с десяток местных «бомжей», бычки стреляют. Кто-то из них выкарабкивается, кто-то даже закодировался и сумел разбогатеть. Все-таки не город, где стоит упасть – и толпа по тебе пройдет. Там, у джазаторцев, нравы другие: если жизнь опустила – люди помогут подняться, если человек хотя бы толику воли к этому проявит.
Так что даже алкоголики в здоровом социальном климате выполняют важную миссию «социальных прививок». Молодежь видит перед собой примеры двух путей – вниз и вверх, и выбирает, естественно, лучший. Народ там всегда отличался предприимчивостью, в том числе и в плане самостийного развития турбизнеса. Едва мир узнал об археологических открытиях на Укоке, как джазаторцы стали возить туристов из Чехии на конях – смотреть на курганы. Молодцы, что еще сказать. Живой пример развивающегося этноса, имеющего все для своего будущего и настоящего процветания – а именно способность к социальной мобилизации и самоорганизации.
А что касается разговоров о сохранении национальной культуры в самоизоляции – это в современных условиях нереально, и, к сожалению, ведет прямо к противоположным последствиям – к превращению народа из самостоятельного, саморазвивающегося, конкурентоспособного организма в люмпенизированный придаток некой макросистемы, которой при этом на него глубоко наплевать. Так что не надо ждать, пока дядя из федерального центра придет и все на Алтае обустроит, даст денег и разовьет туризм. Денег-то федеральный дядя на Алтай, может, и пошлет, только осядут они в карманах таких же дядей, которых он сам же туда «на кормление» и отправил. Развитие этноса – дело рук самого этноса.
Беда России, как многонационального и крайне поликультурного государства в том, что чиновники, с их характерной имперско-тоталитарной инертностью мышления видят в сильных, саморазвивающихся, самостоятельных регионах угрозу какого-то сепаратизма. Ну что тут можно сказать? Дураки.
- Вы увлекаетесь горными лыжами. Насколько данный вид туризма, на ваш взгляд, перспективен в Горном Алтае?
- Этот вид спорта приносит в бюджеты всех стран, где есть хоть какие-то горы, и в которых ему уделяют хоть какое-то внимание, до 50 процентов национального дохода. Сколько стоит гостиничный номер? От 30 долларов и до куда фантазии хватит. При таком раскладе одна пара за десять дней катания оставит на Алтае 300 долларов за номер и 200 долларов за подъемник. За питание, транспорт, аренду оборудования – можно даже не считать. 500 долларов республика получает просто по факту присутствия в ней двух дураков, которых просто «прет» от горок, снега, воздуха и природы, и которые за это все готовы платить нормальные деньги. Теперь посчитайте, сколько нужно возиться с тракторами на полях, чтобы получить те же 500 баксов прибыли с алтайского сельского хозяйства? Ваш Лапшин – человек аграрный, пусть считает.
Впрочем, не только горные лыжи, но и любой другой вид туризма и все, что с туризмом связано, выгодно для Алтая. Для сравнения. Джазаторские скотоводы забили на мясо всех своих яков и продали их по два доллара за килограмм. Это цена одной открытки с изображением яка. Сейчас в Аргуте еще остались несколько верблюдов и там думают: а не забить ли их? А в Тунисе, где кроме песка и фиников нет ничего, прогулка на верблюде стоит около 100 долларов с человека. Сколько принесут денег 10 верблюдов из Аргута, покатав один сезон туристов из Европы?
Туризм на Алтае и так развивается, но только хаотично и спонтанно. Поэтому в этой сфере толчется много всякой бестолочи. Поэтому республика теряет деньги там, где могла бы их зарабатывать сама и давать зарабатывать своим гражданам. Туризм – та среда, в которой капиталы зарабатываются из воздуха в прямом смысле слова. Люди со всего мира приезжают в такие места просто подышать, погулять и за это заплатить. Здесь у республики одна задача – не загадить то, что еще осталось чистым. У Исландии, к примеру, вся экономика основана на экологии. Иногда в ущерб собственному комфорту. Например, во многих местах специально не кладут асфальт. В результате со всего мира к ним приезжают порыбачить и платят за рыбалку с удочкой по 600 долларов. А у вас на Кальджинских озерах хариусов скоро не будет, поскольку ваше начальство любит рыбу в нерест сетками тягать.
Нагреться же на «стройках века» гораздо проще. На фоне конвульсий индустриализации, совкового мышления и алчности тех, кто принимает решения, в ближайшей перспективе даже самые реальные и эффективные проекты, на которых основаны экономики целых государств, в российских реалиях остаются утопией.